Из Ури Цви Гринберга
(Работа над переводами
продолжается. Варианты представленных ниже текстов находятся в процессе правки.
Благодарю семинар переводчиков при доме Ури Цви Гринберга в Иерусалиме -
руководители литераторы Игорь Бяльский, Инна Винярская, рав Зеэв
Султанович и д-р. Велвл Чернин (с 27.10.2008) - за организацию семинара и профессиональную поддержку этой работы.
М.П.)
Мой мальчик глядит в небеса
по утрам по утрам в тишине,
сиянием их очарован, и сам сияет.
Недавно он был ещё там,
был вне
света и тьмы...
Где в бледно-сапфировом мареве
всё пребывает.
Там слава Всевышнего...
и любовь...
аллилуйя...
сэла...
Времени нет,
а, что есть – неизъяснимо...
Нежен, в мой дом сошедший с небес,
как нежен небесный его Отец.
Но кровь его – моя кровь.
И тело – моё тело.
Материнское чрево - небес врата...
Вместо выси – долина...
И сердце моё метроном его дням,
пока сам
не восприимет с небес
сына.
Перед закатом или восходом тени сгустились:
Знать бы, утро там или вечер...
Как больно...
«- Ты всё такой же как прежде!»
А ты? Разве мы изменились?
Оба, как в реку, вошли в лЕта ...
Все уходят туда. Всё теряется там…
В своих одиноких ночах мы чувствуем это...
Сердце бьется невольно…
Вошедшие в лЕта – вошедшие в воды конца лета...
Милостью Б-жьей подобны спелым плодам.
Иерусалим в тумане... Собрал Г-сподь
наши беды, обиды и слёзы в густой туман –
безвидный безОбразный сгусток тоски,
окутавший город.
Этой ночью окна евреев черны.
Так было в Испании, Португалии,
Германии, Франции, в России бескрайней,
И в Польше – темна корчма при дороге
среди чащи у черной реки.
После похоронных стенаний...
О, вершина печали, Иерусалим!
Со всеми твоими плакальщиками плачем,
со всеми твоими мёртвыми спим.
Тишина полонила столицу.
Посмотрите – по горным тропам,
где паломники древности – её дети,
восходя к солнцу, пели гимны
ей – прекраснейшей из прекрасных –
убиенные матери наши идут.
О, спящий в тысячах мёртвых, город...
Вот они с того берега моря –
скрыты лица и окутаны чёрным тела.
Ждут, что мать-столица подаст голос!
Что Рахель на святой горе возопит к небу!
Неужели ни один не воспрянет молот,
и не брызнет искрами ни одна скала?
... и слёз струится струится река,
покуда не высохнет как Кедрон
в месяц Тамуз.
Уходим как тучи - и чист небосклон,
и в мире прекрасном в любой дали
виден последний путь,
вытоптанный процессиями...
варим похлёбку, хлебы печём,
услаждаем слабую плоть.
Блажен кто входит в молитвы дом,
свечу зажигает - души помин,
и сын свечу по нему зажжёт.
Блажен, чьё наследство - тфилин
и напев, что продолжит сын.
О, грустно, грустно тому, в чьём
мире Б-жьего дома нет.
Свеча не согреет его души
и сыну в наследство - тлен.
Кто там шагает в горах,
уходя в туман?
Гость из мира-в-грядущем-сущего
вот -
в запахах смол лесных,
в пеньи птах...
В правой корзина -
по горсти земли от всех стран,
и с берегов твоих, Иордан.
В левой кувшин
морских и речных,
и из ручья Силоах,
что на склонах твоих,
Иерусалим,
вод.
Это не князь мой и не царь,
но сам
искупитель слёз и крови моей,
изводящий гору Эйваль,
возводящий Храм,
дробящий у городских стен
головы змей.
Он святитель осквернённых нив,
очиститель каменистых борозд,
даст им солнце и прорвут плен
стебли трав и лепестки роз...
Храм стоит с менорою и семьдесят в ней
полыхают галутов–огней.
К алтарю золотому приблизился царь
и коэн окропляет алтарь.
И с невянущей миррой стоит за царём
незнакомец в обличьи моём.
Сладость грёз о свободе, надежду и страх
не прочтёшь у евреев в глазах.
Простодушны, беспечны, теснятся и ждут,
что левиты сейчас запоют.
Вижу спины прямые, на лицах загар.
Что им слёзный молитвенный жар –
что им тайны изгнанья... Но слышал их Б-г
средь дрожащих огней синагог.
Их отцы в дальних землях на вечный покой
отошли. Как в пучине морской –
нет надгробий, и сколько еврейских могил
знает только Создатель светил.
Вот выходят левиты и каждый левит -
кто кинор, кто угав, кто гитит.
Ностальгии, надежды в той музыке нет.
Но блаженство... гармония... свет...
Здесь народ собирается изо дня в день -
то Иерусалим, то садов его сень,
виноградные гроздья и ветви олив -
вечно юн, и велик, и красив.
Берега Иордана согрела заря...
Тот – в обличьи моём, тот – такой же как я
засучил рукава и продолжил ковать,
и посыпались искры опять:
слиток траурной кровоточащей тоски
с маху в дребезги-брызги-куски.
И пленительны женщины этой страны -
хороши и чисты, и нежны...
Оплакивал мёртвых моих и молил о тех,
кто жив. Собирающий воды по руслам рек
в моря, собери моих братьев, направь их бег,
свети им, во тьме заблуждений влачащим век –
да встанет парадом сияющим Твой народ,
стремящийся в жизни и смерти под светлый свод
Храма на месте, где сказано: "изберёт"…
Где каждый душу свою на алтарь кладёт.
И глас одиноко молящий: Пресветлый Свет,
в Тебе собрались евреи всех стран и лет,
и жёны с младенцами мёртвыми им вослед...
И в шёлк белоснежный каждый из них одет…
Творец дождей не дал слезам размаха гроз:
Каким бы морем ни казалось горе,
Не более наш плач, чем капля в море.
Их к росам приравнял Создатель рос.
Несчастный раздерёт себя всего,
Завоет в голос и замолкнет вскоре.
И тихою росой из глаз его
Слеза. И это всё, что может горе.
Ты думаешь, Самсон сейчас сейчас
Не убежал бы на скалу Эйтам
От пепла купины неопалимой?
От иудеев полных верой мнимой,
Что В НИХ спасенье, а не где-то там,
И сами по себе они Эйтам...
Вернее, жертвы глупости голимой.
О, ужас! Неужели ты решил,
Что их Эйтам даёт уединенье?
Прочь, прочь от них! И будем спасены!
Но где, скажи, укрытье, где спасенье?
Где воздух чист от их вранья и тленья,
И копоти сгоревшей купины?!
Смысл этого мира – непостижим.
Судьбы всего живого перед Творцом.
Хочет – ступает шагом неслышимым,
Или же движется напролом.
И человека в светлую даль ведёт,
или же прямо в тупик - прямо в гранит
грудью и лбом.
Ради чего всё стремится, течёт, бурлит,
Скачет, ползёт, выплывает, летит на свет
В высях, лесах, морях, пробивая тьму,
Дует, колеблется, зреет, безмолвствует?
Кто их зовёт, кто командует им "вперёд!"
И почему?
А человек в этом мире – Он и Она.
Вечна их тяга взаимная, жажда, страсть...
Но от судьбы ни одна не спасёт стена.
Как не упасть?
Смысл этого мира в далях, огнях,
Водах морей необъятных
И небесах,
В пропастей тьмах,
Во временах, веках,
Где человек в городах, горах и лесах,
Жаждой томим,
Ищет слова, чтобы выразить на века
Мир и Творца,
Зная, что его мольба перед Ним -
Что мычанье быка.
Мальчик, рождённый в Сионе,
вечером в доме моём тихо прижался ко мне.
Милый, тебе расскажу сказку о том, как Машиах,
добрый, желанный Машиах шёл к нам, и как не пришёл.
Взрослым не стану рассказывать –
разве у взрослых сияют глаза твоей светлою верой?
Взрослые слушать не станут – им не до сказок,
Души их еле мерцают как закопчённый светильник,
чистой слезой ребёнка их не прольётся печаль.
Слушай же, я расскажу, тебя обнимая, о нём -
о Машиахе нашем...
Увы, он не дошёл...
Перелетел кровавые бездны, словно орёл,
долгие ночи и дни слышался шум его крыл.
В образе нищего в Яффо вошёл с тощей сумой –
пророчеством вскормлен, с мечом обручён.
Пахарем был он, под яростным солнцем шёл за сохой,
каменотёсом – камень для вечного града гранил.
Был он так близко, что слышался пульс его жил.
Как быстроногий олень – покоритель вершин –
все Иудейские горы он обошёл...
Лишь на вершину – подножие Храма – не встал, не ступил.
Вот он приблизился - пламенем гневным горит
царства корона как нимб над его головой,
огненный ключ от ворот Храма в руке...
Это – Машиах.
Кто же его повстречал?
Наши торговцы – насмешкой!
Что говорили ему? Слышал я, что говорили:
Шёл бы ты, странник мимо.
Ты не первый и не последний мечтатель о царстве Иерусалима.
Вот и стоим мы у входа в Город, чтоб вразумлять наивных:
Городу нужен не ты, а мешок с деньгами,
золото нужно, чтобы строить дома, торговать, насыщать человека...
Храм на горе? Царский трон? Что за вздор!
ЧтО Бар-Гиора нам твой? Ведь он не был богатым.
Нищий храбрец – это бандит, не герой.
Городу нужен покой, а покой стоит злата,
всё променяем на злато, страна не нужна...
Флаги британцев над стенами? Так веселей!
Правит араб на Священной Горе, не еврей.
Но тишина... Но покой...
Раскумекал?
И засмеялись.
Скорчился странник как от удара ножом.
И я задохнулся от боли.
Если бы нож ему в сердце с размаха всадили,
с этим ножом он бы прорвался сквозь них.
Но не ножом, а насмешкой его победили
наши торговцы.
Слышал я, как он хрипел окровавленным ртом:
где поколения тех, что так меня ждали,
звали вернуться от титовой арки – на царство?
И возопил он в отчаяньи: горе мне, горе...
ни одного не осталось от тех поколений...
Горе тебе, о Страна, на двух берегах Иордана!
И удалился Машиах, растаял вдали.
А куда он ушёл, не скажу, потому что не знаю.
Слышишь волкОв завыванье средь лоз Ханаана?
Может, он с ними?
Может быть, он затворился в самой заброшенной в мире
крепости - в древней Масаде...
Там он сидит без одежд, мыкая горе.
Солнце нещадно жжёт его плоть. Кровь, гной...
Тучи мух над его головой.
Только ночь утоляет солёными вЕтрами Мёртвого моря
раны Машиаха.
Или, быть может... Но ты никому не расскажешь -
он среди рёбер моих словно в клетке сидит и рычит
львом разъярённым, как будто вселился дибук.
Я кормлю его собственной плотью,
играю ему на виоле,
псалмов изливая печальные звуки...
А при восходе луны, что пророчит оливам, ему на угаве играю:
"Посмотри, как прекрасен твой вечный
Город, окутанный лунным сияньем, как в годы Давидова царства.
И поколения предков в длинных талитах с немеркнущим светом в очах
ждут Избавителя".
Дрожь пробирает меня,
в клетке рёбер моих он рыдает ...
Или нет...
Мощным орлом из долины Кедрона взлетел он,
сделал круг над священной горой и заплакал.
Я его видел, слышал клёкот орлиного плача.
Не это, не это ли знак, что надеждам – конец?
Знак, что рыдающей птицей с горой Мориа расстаётся
Царство, наследье...
Вот он закончил кружить и беззвучно растаял над морем.
Тьма поглотила свет.
Может быть, к титовой арке позорной вернулся,
тело в оковах как прежде влачить, с головой погружаясь
в кровавый колодец нашей судьбы...
