На этих страницах вы можете послушать звучание на иврите
стихотворений величайшего израильского поэта Ури Цви Гринберга в исполнении рава
Зеева Султановича, а также его подстрочные комментарии к ним на русском и
иврите.
Таким образом, если вы не проживаете в Израиле, вы можете присоединиться заочно
к работе семинара переводчиков при Доме Ури Цви Гринберга в Иерусалиме
(руководители: Игорь Бяльский, Инна Винярская, рав Зеэв Султанович и д-р. Велвл
Чернин (с 27.10.2008) и принять участие в конкурсе переводов.
Подробности на сайте Дома Ури Цви Гринберга:
http://www.antho.net/uri-zvi-greenberg/
Репортаж о награждении победителей Третьего фестиваля переводчиков Поэта
здесь.
Тексты оригиналов и мои скромные переводческие опыты представлены ниже. Под
каждым текстом оригинала имеются ссылки на аудиофайлы с чтением этого
стихотворения равом Зеэвом Султановичем (с 27.10.2008
по 15.06.2009 д-ром Велвлом Черниным) на иврите и его же подстрочными
комментариями на русском.
Ссылки на все комментарии рава Зеэва
здесь.
Ссылки на все комментарии д-ра В.Чернина
здесь.
Под моими переводами даны ссылки на аудиофайлы с моей декламацией. Чтобы
прослушать аудиофайлы, на открывшейся странице необходимо кликнуть по ссылке
"Скачать" (См.
скриншот). Ссылки на все аудиофайлы с
декламацией переводов
здесь. Обсуждениена форуме сайта "Иерусалимский ХРАМ СЕГОДНЯ"
здесь.
Обсуждение на форуме московской Литературной Газеты (ЛГ)
здесь.
Михаил Польский
Из Ури Цви Гринберга
(Работа над
переводами продолжается. Представленные ниже тексты находятся в процессе правки.
Благодарю семинар переводчиков при доме Ури Цви Гринберга в Иерусалиме -
руководители литераторы Игорь Бяльский,
рав Зеэв Султанович и д-р. Велвл Чернин
(с 27.10.2008 по 15.06.2009) - за организацию семинара и профессиональную
поддержку этой работы. М.П.)
Цикл "Четыре песни разума" Перевод посвящён Дмитрию Радышевскому
(Вступление)
Когда я был небольшого роста,
но уже ходил своими ножками,
и надвигалась какие-нибудь страсти
и огорчения,
я поступал очень просто:
прикрывал глаза ладошками
от страха и смущения.
Но вот я взрослый –
и нет больше власти
нет мочи
у моих ладоней
остановить несчастье...
С тех пор, как мы победили стихии воды и огня,
царями себя возомнив – с тех пор стонем:
крадётся за нами огонь – и мы горим,
вода настигает нас – и мы тонем.
Поскольку и древо и камнень, пред коими падали ниц,
повержены нами пред нашим Предвечным,
постольку
тень смерти от тех же деревьев касается лиц,
и камень любой, упираясь, не хочет в постройку.
А тем, что ваалам служили – с тех дней до креста
мы дали понятье Единого – помнят и знают,
но вечно проклятия их изрыгают уста,
и кровь их черна, и душа их от злобы – пуста,
замшелых ваалов их вечно манит нагота,
и идолов вновь нашей кровью живою питают.
Но стоит душе встрепенуться, и видим мы их
у наших колодцев, припавшими к нашей водице.
Давида псалмы просветляют их мрачные лица –
Ведь все их молитвы – от наших речений святых:
В тоске без предела –
СЭЛА!
Любя и ликуя –
АЛИЛУЙА!
И камень на камень –
АМЭН!
Оставшийся один средь беснованья
Валов морских, спасения не чает.
В бутылку он кладёт своё посланье
И море эту почту принимает.
И доставляет. Но, увы, не сразу.
Так и поэт: он посылает слово
Для человека дальнего, родного,
Несущего величие и разум,
Грядущего в лучах венца златого.
То слово есть душа, и нет в нём лжи –
Ключ нотный от симфонии грядущей,
В торжественном звучании могущей
Соединить прозрений миражи,
Давидовой постройки чертежи,
Земные горы, пропасти и кущи.
То слово есть душа моя. То слово
Ключ огненный от ужаса изгнанья,
Которым Рим отгородил сурово
Себя от нас и нас от Мирозданья.
Но слышу я из огненного гула
В душе смятенье бедного Саула.
Живу я от погрома до погрома,
И даже в ликованьи возрожденья
Один среди израилева дома
Впадаю в бесконечные сомненья:
Не станет ли смертельным для страны
Огонь Неопалимой Купины?
Мне не пройти и четырёх шагов
Без царского венца и облаченья,
Что в будущем сокрыты. Я готов
Войти в грядущее, и слышу пенье,
И наслаждаюсь воинской музыкой
Вблизи царя в моей стране великой.
Но ужас мой – Агага призрак в стане.
И если – как когда-то – царский меч
Вернётся в ножны, позабыв рассечь
Врага извечного – пророк восстанет,
И заглушит моления и крики
Треск разрываемых одежд владыки.
И страх меня заране леденит:
За тем Саулом не взойдёт Давид,
Но тот Саул промчится метеором,
Прочертит твердь в своём паденьи скором,
Блеснёт и сгинет... И его могила
От Тигра не отыщется до Нила.
О, Всеблагой! Призри на наши стоны,
Пошли вождя, достойного короны!
Все думы наши – облака во тьме
Ночей глухих на реках Вавилона.
Все упованья – на просвет в судьбе,
На огнь святой, что от земного лона
Раздует светозар в кромешной мгле,
И радость воцарится на земле.
Но длится ночь, и мы вопим до неба:
Довольно! Не выносит наша плоть
Плевел, камней и терний вместо хлеба...
Почто терзаешь чад своих, Господь?!
Но горе свет несущему в стране,
Томимой безысходностью страданий.
Он отнимает сладость упований
У тех, что лишь мечтают об огне.
И первый луч, пустыню озаря,
Падёт на перекошенные лица –
В них ненависть, из гневных уст струится
Ветр яростный, смертельный для огня.
И, плача, восклицает свет дарящий,
Над углями судьбу свою кляня:
Вино, и ты не радуешь, вино!
В кошмарах снов лишь яви продолженье.
И сердце тосковать обречено
Среди сынов безумных поколенья –
Несчастных, торопящихся упиться
Из чуждых кубков...
Как с душой провидца,
Быть сущим в окруженьи отражений?!
В крови его извечная забота
О святости давидового дома,
Народа свет, границ его оплот,
Щиты его на вражеских воротах,
И каждое движенье или слово
Таит величье царского служенья,
В котором он родился и живёт.
Непонятый. Дышать не может он
Их воздухом – их пропитавшим смрадом.
И невозможно объяснить толпе,
Что это не пиджак на нём - хитон,
Что был на муже, шедшем от Арнона,
Или на том, спустившемся с Гилада,
Иль на омытом в водах Иордана –
Осла оставил и пошёл себе...
Сквозь время, замыкающее круг,
Сквозь время, изогнувшееся гадом...
И вдруг очнулся здесь... сегодня... рядом...
Среди несчастных - сам сплошная рана,
Очнулся вдруг...
Быть сущим в окруженьи отражений. Послесловие
Что там в грядущем?
То, что в прошлом зрело.
Во тьме преданий будущим живу я.
И песнь моя сожжёт сердца, как пламень.
Перевод посвящён
сорокалетию освобождения Иерусалима в шестидневной войне 1967 г.
По праву матери, сына и Иерусалима
а.
Бьётся, бьётся родная, стеная, скорбя:
сколько жарких ночей я хотела тебя,
девять лун я под сердцем носила тебя,
как же ты потерялся, кровинка моя?
Где вы кудри, обнявшие чёрной волной
лик твой милый, улыбку сияющих глаз...
Ты счастливый однажды с прогулки пришёл,
и сказал: ты не знаешь, родная, какой
весь в закатных лучах город наш золотой!
По зелёным холмам мы бродили сейчас,
Я устал, но мне так хорошо!
Я застлала постель белоснежным бельём.
Ты уснул. Я легла... Мы с тобою вдвоём...
О, волшебная ночь, свет любимых очей -
сладкий плод моих первых ночей.
Но ничтожная пуля тебя отняла...
Хватит! Память навеки хранят зеркала,
как ты входишь - хозяин - в заждавшийся дом
со словами: родная, шалом!
Сын, ты пал смертью храбрых, погиб как герой,
жар земли утолил своей кровью живой
на подъёме в столицу. Она твоя мать
как и я. Я должна тебя ей передать
навсегда - на подъёме в столицу,
там, где свет невечерний струится.
Сын, ты пал смертью храбрых, погиб как герой...
Кто вернёт мне тебя из могилы сырой -
колыбели твоей, кто теперь твой сандак,
мой единственный! - Пепел и мрак.
О, когда бы я знала дорогу к тебе -
всю бы кровь отдала благодарна судьбе,
чтобы вечно свиданию длиться.
Но начало твоё - это лоно моё,
а конец - на подъёме в столицу.
Столица мира, чья она? Моя
и сына моего. Он плотью с нею слился.
И кровь его - она теперь её.
Она невестка. Сын на ней женился.
Он с ней одно - навеки - потому,
что был дитя любви и движимый любовью...
Не обращайте в воду кровь сыновью.
Земли святой ни пяди - никому!
А вы, о други сына моего,
вы поклялись над телом, над могилой
прогнать араба и сломать мерило
делящих то, что Б-га одного,
и светлых ангелов его. И сына.
Сквозь ночные рыданья
Услышала сына родная,
И вдруг стало ей ясно,
Что длятся сыновние дни.
Он и город одно,
Вот он сын её Йерушалаим,
Милый мальчик, кровиночка –
Град на сыновней крови.
Мы взойдём в этот град
И куда бы ни бросили взора –
Это всё царь Давид с сыновьями,
Поэтому свят
И велик и сердечно любим
Ослепительный город,
Юность вечная сына,
Цена невозвратных утрат.
То столица Всевышнего,
Наша бессмертная мать.
То Давида венец,
Чтобы вечно над миром сиять.
<
Послушать пятую часть кантаты
Подстрочный комментарий к стихотворению. Файлы:
1,
2,
3.
Бесподобная! Как хороша!
Ныне - предана. Осиротела.
Позабывших тебя не зови.
И моя помертвела душа,
И в сосуд беззаветной любви
Превращается тело.
Память любящих так коротка,
И с уходом печали слабеет.
Ты, родная, не ею крепка.
Слышишь - тело моё
Стало звонкою арфой твоею
Жилы-струны поют,
Когда к ним прикоснётся рука.
Струн таинственных звон -
Не измене - любови старинной,
И пророчество тем -
Безмятежным на радость врагам.
Я молюсь за тебя,
Твоего лучезарного сына:
Да воспрянет Сарон*,
Как восход, озаряющий Храм.
------------- *Сарон, Шарон, плодородная долина
между Кесарией и Яффой.
Еврейские земледельческие поселения.
Если собрать на бумагу слова, что омыты слезами,
и разослать – кто получит, прочтёт и заплачет.
Только почует ли сердце за теми словами
весть о Грядущем, живущем в молитвах горячих?
И возродится ли в тех, кто привыкли к изгнанью,
радость благого стремленья и дар упованья?
Это извечная высшая тайная сила –
сквозь унижение слышать грядущего гомон,
слёзы смертельной тоски обращая в чернила,
чтобы канон настоящего был ими сломан.
Слово, вошедшее в серце, причина отваги:
Пуля, костёр, гильотина слабее бумаги.
Верю как тот, уцелевший в кораблекрушеньи,
в то, что бутылка с последним предсмертным посланьем
к людям придёт, одолев океана волненье –
песнь на крови – слово истины и пониманья
вспыхнет в грядущем последней неслыханной новью:
вечной любовью, Завета священного кровью.
Океан – это цель и причина стремления вод.
Человек – это цель и причина стремления крови.
Через пропасти ада стремление это ведёт.
Никакое проклятье движения не остановит.
Даже время пронзают
благого стремленья лучи.
Легионы мечей,
зострённых для смерти замаха
убоятся его, как дрожащий в кромешной ночи.
Только сердце, взалкавшее света,
не ведает страха.
Потому что ничто не спасёт –
ни дворец ни тюрьма
от тоски беспредельной –
печального жизни итога.
Лишь в стремленьи святом
не страшна нам кромешная тьма
наших дней,
только в нём
безупречного духа дорога.
Лишь оно избавляет,
спасает от ям и сетей,
что сплело для души наше время из страха и тлена,
и выводит из плена
скорбящие души детей
к лучезарному лику Предвечного,
благословен Он.
Только тот и блажен,
чьи уста каждый час, каждый миг
петь готовы стремленье,
и мудростью воображенья
видеть цель.
Не коснётся отчаянье их
даже в водах безбрежной тоски,
и в предсмертном томленьи...
Только в этой спасительной тяге и жив Всеблагой.
И на смертном одре не остыть от того же накала.
Лишь она избавляет от страха Вселенной пустой
без конца и начала...
Поскольку конец и начало
в том священном стремленьи,
что искони нас окрыляло
сквозь томление буден
с безумною их маятой.
О, Б-же! Ты - Мера всех мер, Ты - судей Судия!
Всегда на ступенях меж небом и бездною я.
Не дай мне скатиться, мой Пастырь, Надежда моя,
ведь внятно Тебе моё сердце, Отец бытия,
где всё преходяще: мой дом и мой сад за окном,
чьи ветви сплелись надо мною тенистым шатром
и дом утонул в их тенях, перевитый плющом...
В раздумьях моих сокровенных я весь пред Тобой
на ложе моём – на алтарь вознесённый судьбой
пред Ликом Твоим, словно жертва за всё бытиё.
Прими же её. Да святится же имя Твоё.
Переводите
с нами, переводите лучше нас!