На этих страницах вы можете послушать звучание на иврите
стихотворений величайшего израильского поэта Ури Цви Гринберга в исполнении рава
Зеева Султановича, а также его подстрочные комментарии к ним на русском и
иврите.
Таким образом, если вы не проживаете в Израиле, вы можете присоединиться заочно
к работе семинара переводчиков при Доме Ури Цви Гринберга в Иерусалиме
(руководители: Игорь Бяльский, Инна Винярская, рав Зеэв Султанович и д-р. Велвл
Чернин (с 27.10.2008) и принять участие в конкурсе переводов.
Подробности на сайте Дома Ури Цви Гринберга:
http://www.antho.net/uri-zvi-greenberg/
Репортаж о награждении победителей Третьего фестиваля переводчиков Поэта
здесь.
Тексты оригиналов и мои скромные переводческие опыты представлены ниже. Под
каждым текстом оригинала имеются ссылки на аудиофайлы с чтением этого
стихотворения равом Зеэвом Султановичем (с 27.10.2008
по 15.06.2009 д-ром Велвлом Черниным) на иврите и его же подстрочными
комментариями на русском.
Ссылки на все комментарии рава Зеэва
здесь.
Ссылки на все комментарии д-ра В.Чернина
здесь.
Под моими переводами даны ссылки на аудиофайлы с моей декламацией. Чтобы
прослушать аудиофайлы, на открывшейся странице необходимо кликнуть по ссылке
"Скачать" (См.
скриншот). Ссылки на все аудиофайлы с
декламацией переводов
здесь. Обсуждение
здесь и
здесь.
Михаил Польский
Из Ури Цви Гринберга
(Работа над
переводами продолжается. Представленные ниже тексты находятся в процессе правки.
Благодарю семинар переводчиков при доме Ури Цви Гринберга в Иерусалиме -
руководители литераторы Игорь Бяльский,
рав Зеэв Султанович и д-р. Велвл Чернин
(с 27.10.2008 по 15.06.2009) - за организацию семинара и профессиональную
поддержку этой работы. М.П.)
Цикл "Четыре песни разума" Перевод посвящён Дмитрию Радышевскому
(Вступление)
Когда я был небольшого роста,
но уже ходил своими ножками,
и надвигалась какие-нибудь страсти
и огорчения,
я поступал очень просто:
прикрывал глаза ладошками
от страха и смущения.
Но вот я взрослый –
и нет больше власти
нет мочи
у моих ладоней
остановить несчастье...
С тех пор, как мы победили стихии воды и огня,
царями себя возомнив – с тех пор стонем:
крадётся за нами огонь – и мы горим,
вода настигает нас – и мы тонем.
Поскольку и древо и камнень, пред коими падали ниц,
повержены нами пред нашим Предвечным,
постольку
тень смерти от тех же деревьев касается лиц,
и камень любой, упираясь, не хочет в постройку.
А тем, что ваалам служили – с тех дней до креста
мы дали понятье Единого – помнят и знают,
но вечно проклятия их изрыгают уста,
и кровь их черна, и душа их от злобы – пуста,
замшелых ваалов их вечно манит нагота,
и идолов вновь нашей кровью живою питают.
Но стоит душе встрепенуться, и видим мы их
у наших колодцев, припавшими к нашей водице.
Давида псалмы просветляют их мрачные лица –
Ведь все их молитвы – от наших речений святых:
В тоске без предела –
СЭЛА!
Любя и ликуя –
АЛИЛУЙА!
И камень на камень –
АМЭН!
Оставшийся один средь беснованья
Валов морских, спасения не чает.
В бутылку он кладёт своё посланье
И море эту почту принимает.
И доставляет. Но, увы, не сразу.
Так и поэт: он посылает слово
Для человека дальнего, родного,
Несущего величие и разум,
Грядущего в лучах венца златого.
То слово есть душа, и нет в нём лжи –
Ключ нотный от симфонии грядущей,
В торжественном звучании могущей
Соединить прозрений миражи,
Давидовой постройки чертежи,
Земные горы, пропасти и кущи.
То слово есть душа моя. То слово
Ключ огненный от ужаса изгнанья,
Которым Рим отгородил сурово
Себя от нас и нас от Мирозданья.
Но слышу я из огненного гула
В душе смятенье бедного Саула.
Живу я от погрома до погрома,
И даже в ликованьи возрожденья
Один среди израилева дома
Впадаю в бесконечные сомненья:
Не станет ли смертельным для страны
Огонь Неопалимой Купины?
Мне не пройти и четырёх шагов
Без царского венца и облаченья,
Что в будущем сокрыты. Я готов
Войти в грядущее, и слышу пенье,
И наслаждаюсь воинской музыкой
Вблизи царя в моей стране великой.
Но ужас мой – Агага призрак в стане.
И если – как когда-то – царский меч
Вернётся в ножны, позабыв рассечь
Врага извечного – пророк восстанет,
И заглушит моления и крики
Треск разрываемых одежд владыки.
И страх меня заране леденит:
За тем Саулом не взойдёт Давид,
Но тот Саул промчится метеором,
Прочертит твердь в своём паденьи скором,
Блеснёт и сгинет... И его могила
От Тигра не отыщется до Нила.
О, Всеблагой! Призри на наши стоны,
Пошли вождя, достойного короны!
Все думы наши – облака во тьме
Ночей глухих на реках Вавилона.
Все упованья – на просвет в судьбе,
На огнь святой, что от земного лона
Раздует светозар в кромешной мгле,
И радость воцарится на земле.
Но длится ночь, и мы вопим до неба:
Довольно! Не выносит наша плоть
Плевел, камней и терний вместо хлеба...
Почто терзаешь чад своих, Господь?!
Но горе свет несущему в стране,
Томимой безысходностью страданий.
Он отнимает сладость упований
У тех, что лишь мечтают об огне.
И первый луч, пустыню озаря,
Падёт на перекошенные лица –
В них ненависть, из гневных уст струится
Ветр яростный, смертельный для огня.
И, плача, восклицает свет дарящий,
Над углями судьбу свою кляня:
Вино, и ты не радуешь, вино!
В кошмарах снов лишь яви продолженье.
И сердце тосковать обречено
Среди сынов безумных поколенья –
Несчастных, торопящихся упиться
Из чуждых кубков...
Как с душой провидца,
Быть сущим в окруженьи отражений?!
В крови его извечная забота
О святости давидового дома,
Народа свет, границ его оплот,
Щиты его на вражеских воротах,
И каждое движенье или слово
Таит величье царского служенья,
В котором он родился и живёт.
Непонятый. Дышать не может он
Их воздухом – их пропитавшим смрадом.
И невозможно объяснить толпе,
Что это не пиджак на нём - хитон,
Что был на муже, шедшем от Арнона,
Или на том, спустившемся с Гилада,
Иль на омытом в водах Иордана –
Осла оставил и пошёл себе...
Сквозь время, замыкающее круг,
Сквозь время, изогнувшееся гадом...
И вдруг очнулся здесь... сегодня... рядом...
Среди несчастных - сам сплошная рана,
Очнулся вдруг...
Быть сущим в окруженьи отражений. Послесловие
Что там в грядущем?
То, что в прошлом зрело.
Во тьме преданий будущим живу я.
И песнь моя сожжёт сердца, как пламень.
Перевод посвящён
сорокалетию освобождения Иерусалима в шестидневной войне 1967 г.
По праву матери, сына и Иерусалима
а.
Бьётся, бьётся родная, стеная, скорбя:
сколько жарких ночей я хотела тебя,
девять лун я под сердцем носила тебя,
как же ты потерялся, кровинка моя?
Где вы кудри, обнявшие чёрной волной
лик твой милый, улыбку сияющих глаз...
Ты счастливый однажды с прогулки пришёл,
и сказал: ты не знаешь, родная, какой
весь в закатных лучах город наш золотой!
По зелёным холмам мы бродили сейчас,
Я устал, но мне так хорошо!
Я застлала постель белоснежным бельём.
Ты уснул. Я легла... Мы с тобою вдвоём...
О, волшебная ночь, свет любимых очей -
сладкий плод моих первых ночей.
Но ничтожная пуля тебя отняла...
Хватит! Память навеки хранят зеркала,
как ты входишь - хозяин - в заждавшийся дом
со словами: родная, шалом!
Сын, ты пал смертью храбрых, погиб как герой,
жар земли утолил своей кровью живой
на подъёме в столицу. Она твоя мать
как и я. Я должна тебя ей передать
навсегда - на подъёме в столицу,
там, где свет невечерний струится.
Сын, ты пал смертью храбрых, погиб как герой...
Кто вернёт мне тебя из могилы сырой -
колыбели твоей, кто теперь твой сандак,
мой единственный! - Пепел и мрак.
О, когда бы я знала дорогу к тебе -
всю бы кровь отдала благодарна судьбе,
чтобы вечно свиданию длиться.
Но начало твоё - это лоно моё,
а конец - на подъёме в столицу.
Столица мира, чья она? Моя
и сына моего. Он плотью с нею слился.
И кровь его - она теперь её.
Она невестка. Сын на ней женился.
Он с ней одно - навеки - потому,
что был дитя любви и движимый любовью...
Не обращайте в воду кровь сыновью.
Земли святой ни пяди - никому!
А вы, о други сына моего,
вы поклялись над телом, над могилой
прогнать араба и сломать мерило
делящих то, что Б-га одного,
и светлых ангелов его. И сына.
Сквозь ночные рыданья
Услышала сына родная,
И вдруг стало ей ясно,
Что длятся сыновние дни.
Он и город одно,
Вот он сын её Йерушалаим,
Милый мальчик, кровиночка –
Град на сыновней крови.
Мы взойдём в этот град
И куда бы ни бросили взора –
Это всё царь Давид с сыновьями,
Поэтому свят
И велик и сердечно любим
Ослепительный город,
Юность вечная сына,
Цена невозвратных утрат.
То столица Всевышнего,
Наша бессмертная мать.
То Давида венец,
Чтобы вечно над миром сиять.
Бесподобная! Как хороша!
Ныне - предана. Осиротела.
Позабывших тебя не зови.
И моя помертвела душа,
И в сосуд беззаветной любви
Превращается тело.
Память любящих так коротка,
И с уходом печали слабеет.
Ты, родная, не ею крепка.
Слышишь - тело моё
Стало звонкою арфой твоею
Жилы-струны поют,
Когда к ним прикоснётся рука.
Струн таинственных звон -
Не измене - любови старинной,
И пророчество тем -
Безмятежным на радость врагам.
Я молюсь за тебя,
Твоего лучезарного сына:
Да воспрянет Сарон*,
Как восход, озаряющий Храм.
------------- *Сарон, Шарон, плодородная долина
между Кесарией и Яффой.
Еврейские земледельческие поселения.
Если собрать на бумагу слова, что омыты слезами,
и разослать – кто получит, прочтёт и заплачет.
Только почует ли сердце за теми словами
весть о Грядущем, живущем в молитвах горячих?
И возродится ли в тех, кто привыкли к изгнанью,
радость благого стремленья и дар упованья?
Это извечная высшая тайная сила –
сквозь унижение слышать грядущего гомон,
слёзы смертельной тоски обращая в чернила,
чтобы канон настоящего был ими сломан.
Слово, вошедшее в серце, причина отваги:
Пуля, костёр, гильотина слабее бумаги.
Верю как тот, уцелевший в кораблекрушеньи,
в то, что бутылка с последним предсмертным посланьем
к людям придёт, одолев океана волненье –
песнь на крови – слово истины и пониманья
вспыхнет в грядущем последней неслыханной новью:
вечной любовью, Завета священного кровью.
Океан – это цель и причина стремления вод.
Человек – это цель и причина стремления крови.
Через пропасти ада стремление это ведёт.
Никакое проклятье движения не остановит.
Даже время пронзают
благого стремленья лучи.
Легионы мечей,
зострённых для смерти замаха
убоятся его, как дрожащий в кромешной ночи.
Только сердце, взалкавшее света,
не ведает страха.
Потому что ничто не спасёт –
ни дворец ни тюрьма
от тоски беспредельной –
печального жизни итога.
Лишь в стремленьи святом
не страшна нам кромешная тьма
наших дней,
только в нём
безупречного духа дорога.
Лишь оно избавляет,
спасает от ям и сетей,
что сплело для души наше время из страха и тлена,
и выводит из плена
скорбящие души детей
к лучезарному лику Предвечного,
благословен Он.
Только тот и блажен,
чьи уста каждый час, каждый миг
петь готовы стремленье,
и мудростью воображенья
видеть цель.
Не коснётся отчаянье их
даже в водах безбрежной тоски,
и в предсмертном томленьи...
Только в этой спасительной тяге и жив Всеблагой.
И на смертном одре не остыть от того же накала.
Лишь она избавляет от страха Вселенной пустой
без конца и начала...
Поскольку конец и начало
в том священном стремленьи,
что искони нас окрыляло
сквозь томление буден
с безумною их маятой.
О, Б-же! Ты - Мера всех мер, Ты - судей Судия!
Всегда на ступенях меж небом и бездною я.
Не дай мне скатиться, мой Пастырь, Надежда моя,
ведь внятно Тебе моё сердце, Отец бытия,
где всё преходяще: мой дом и мой сад за окном,
чьи ветви сплелись надо мною тенистым шатром
и дом утонул в их тенях, перевитый плющом...
В раздумьях моих сокровенных я весь пред Тобой
на ложе моём – на алтарь вознесённый судьбой
пред Ликом Твоим, словно жертва за всё бытиё.
Прими же её. Да святится же имя Твоё.
Переводите
с нами, переводите лучше нас!